This is the US mirror of Russian site dedicated to Lubov Orlova, hosted by Russian Cinema directory

Любовь Орлова сайт- портрет

Дело Артамоновых

Любовь Орлова - Паола МеноттиЛюбовь Орлова - Паола МеноттиЛюбовь Орлова - Паола Менотти

 

 

 

 

 

 

Год

1941

Студия

Мосфильм

Режисcер

Григорий Рошаль

Сценарий

Сергей Ермолинский (по роману М. Горького)

Оператор

Леонид Косматов

Композитор

Мэриэн Коваль

Художник

В. Егоров

Время

88 мин

В ролях

Михаил Державин (отец), Сергей Ромоданов, Надир Малишевский, Даниил Ильченко, Вера Марецкая, Любовь Орлова, Михаил Пуговкин, Евгений Тетерин, Георгий Светлани, Григорий Шпигель, Татьяна Барышева, Владимир Балашов, Нина Зорская

Любовь Петровна Орлова сыграла эпизодическую роль итальянской танцовщицы - стриптизерши. Роль маленькая, без слов. Всего один эпизод. Поразительно, как Григорию Рошалю удалось уговорить ее сняться в такой роли, совершенно не вписывающейся в ее обычное амплуа, даже противоположной ему.

Сыграла она блестяще. Так же, как позднее, в театре, блестяще сыграет добродетельную проститутку Лиззи Мак-Кей. Было в ней что-то порочное и дорогостоящее одновременно. И ее мечта, несыгранная роль, о которой она сожалела - тоже роль куртизанки Маргариты Готье из драмы "Дама с камелиями". Может быть, несколько поколений зрителей на протяжении нескольких десятилетий ничего не знали и так ничего и не узнали о "настоящей" Орловой?

Любовь Орлова - Паола Менотти Любовь Орлова - Паола МеноттиЛюбовь Орлова - Паола Менотти

 

 

 

 

 

Отрывок из романа М. Горького «Дело Артамоновых»:

В разорванных, кошмарных картинах этих Артамонов искал и находил себя среди обезумевших от разгула людей, как человека почти незнакомого ему. Человек этот пил насмерть и алчно ждал, что вот в следующую минуту начнется что-то совершенно необыкновенное и самое главное, самое радостное, - или упадешь куда-то в безграничную тоску, или поднимешься в такую же безграничную радость, навсегда.

Самое жуткое, что осталось в памяти ослепляющим пятном, это - женщина, Паула Менотти. Он видел ее в большой пустой комнате с голыми стенами; треть комнаты занимал стол, нагруженный бутылками, разноцветным стеклом рюмок и бокалов, вазами цветов и фрукт, серебряными ведерками с икрой и шампанским. Человек десять рыжих, лысых, седоватых людей нетерпеливо сидели за столом; среди нескольких пустых стульев один был украшен цветами.

Черный Степа стоял среди комнаты, подняв, как свечу, палку с золотым набалдашником, и командовал:

- Эй, свиньи, подождите жрать! Кто-то глухо сказал:

- Не лай.

- Молчать! - крикнул друг человеческий. - Распоряжаюсь - я!

И почему-то вдруг стало темнее, тотчас же за дверью раздались глухие удары барабана, Степа шагнул к двери, растворил; вошел толстый человек с барабаном на животе, пошатываясь, шагая, как гусь, он сильно колотил по барабану! - Бум, бум, бум...

Пятеро таких же солидных, серьезных людей, согнувшись, напрягаясь, как лошади, ввезли в комнату рояль за полотенца, привязанные к его ножкам; на черной, блестящей крышке рояля лежала нагая женщина, ослепительно белая и страшная бесстыдством наготы. Лежала она вверх грудью, подложив руки под голову; распущенные темные волосы ее, сливаясь с черным блеском лака, вросли в крышку; чем ближе она подвигалась к столу, тем более четко выделялись формы ее тела и назойливее лезли в глаза пучки волос, под мышками, на животе.

Повизгивали медные колесики, скрипел пол, гулко бухал барабан; люди, впряженные в эту тяжелую колесницу, остановились, выпрямились. Артамонов ждал, что все засмеются, - тогда стало бы понятнее, но все за столом поднялись на ноги и молча смотрели, как лениво женщина отклеивалась, отрывалась от крышки рояля; казалось, что она только что пробудилась от сна, а под нею - кусок ночи, сгущенный до плотности камня; это напомнило какую-то сказку. Стоя, женщина закинула обильные и густые волосы свои за плечи, потопала ногами, замутив глубокий блеск лака пятнами белой пыли; было слышно, как под ударами ее ног гудели струны.

Вошли двое: седоволосая старуха в очках и человек во фраке; старуха села, одновременно обнажив свои желтые зубы и двуцветные косточки клавиш, а человек во фраке поднял к плечу скрипку, сощурил рыжий глаз, прицелился, перерезал скрипку смычком, и в басовое пение струн рояля ворвался тонкий, свистящий голос скрипки. Нагая женщина волнисто выпрямилась, тряхнула головою, волосы перекинулись на ее нахально торчавшие груди, спрятали их; она закачалась и запела медленно, негромко, в нос, отдаленным, мечтающим голосом.

Все молчали, глядя на нее, приподняв вверх головы, лица у всех были одинаковые, глаза - слепые. Женщина пела нехотя, как бы в полусне, ее очень яркие губы произносили непонятные слова, масленые глаза смотрели пристально через головы людей. Артамонов никогда не думал, что тело женщины может быть так стройно, так пугающе красиво. Поглаживая ладонями грудь и бедра, она всё встряхивала головою, и казалось, что и волосы ее растут, и вся она растет, становясь пышнее, больше, всё закрывая собою так, что кроме ее уже стало ничего не видно, как будто ничего и не было. Артамонов хорошо помнил, что она ни на минуту не возбудила в нем желания обладать ею, а только внушала страх, вызывала тяжкое стеснение в груди, от нее веяло колдовской жутью. Однако он понимал, что, если женщина эта прикажет, он пойдет за нею и сделает всё, чего она захочет. Взглянув на людей, он убедился в этом.

"Всякий пойдет, все".

Он трезвел, и ему хотелось незаметно уйти. Он окончательно решил сделать это, услыхав чей-то громкий шёпот:

- Чаруса. Омут естества. Понимаешь? Чаруса.

Артамонов знал, что чаруса - Лужайка в болотистом лесу, лужайка, на которой трава особенно красиво шелковиста и зелена, но если ступить на нее - провалишься в бездонную трясину. И все-таки он смотрел на женщину, прикованный неотразимой, покоряющей силой ее наготы. И когда на него падал ее тяжелый масленый взгляд, он шевелил плечами, сгибал шею и, отводя глаза в сторону, видел, что уродливые, полупьяные люди таращат глаза с тем туповатым удивлением, как обыватели Дремова смотрели на маляра, который, упав с крыши церкви, разбился насмерть.

Черный, кудрявый Степа, сидя на подоконнике, распустив толстые губы свои, гладил лоб дрожащей рукою, и казалось, что он сейчас упадет, ударится головою в пол. Вот он зачем-то оторвал расстегнувшийся манжет рубашки и швырнул его в угол.

Движения женщины стали быстрее, судорожней; она так извивалась, как будто хотела спрыгнуть с рояля и - не могла; ее подавленные крики стали гнусавее и злей; особенно жутко было видеть, как волнисто извиваются ее ноги, как резко дергает она головою, а густые волосы ее, взметываясь над плечами, точно крылья, падают на грудь и спину звериной шкурой.

Вдруг музыка оборвалась, женщина спрыгнула на пол, черный Степа окутал ее золотистым халатом и убежал с нею, а люди закричали, завыли, хлопая ладонями, хватая друг друга; завертелись лакеи, белые, точно покойники в саванах; зазвенели рюмки и бокалы, и люди начали пить жадно, как в знойный день. Пили и ели они нехорошо, непристойно; было почти -противно видеть головы, склоненные над столом, это -напоминало свиней над корытом.

Явилась толпа цыган, они раздражающе пели, плясали, в них стали бросать огурцами, салфетками - они исчезли; на место их Степа пригнал шумный табун женщин; одна из них, маленькая, полная, в красном платье, присев на колени Петра, поднесла к его губам бокал шампанского и, звонко чокнувшись своим бокалом, предложила:

- Выпьем, рыжий, за здоровье Мити!

Была она легкая, как моль, звали ее - Пашута. Она очень ловко играла на гитаре и трогательно пела:

- Артамонов дружески, отечески гладил ее голову и утешал:

- Не скули! Ты еще молодая, не бойся...

А ночью, обнимая ее, он крепко закрывал глаза, чтоб лучше видеть другую, Паулу Менотти.

Поражало его умение ярмарочных женщин высасывать деньги и какая-то бессмысленная трата ими заработка, достигнутого ценою бесстыдных, пьяных ночей. Ему сказали, что человек с собачьим лицом, крупнейший меховщик, тратил на Паулу Менотти десятки тысяч, платил ей по три тысячи каждый раз, когда она показывала себя голой.